Мундир лазутчика со знаком орла

Тайна двойника Наполеона » Вестник К

мундир лазутчика со знаком орла

обмануть вражеских лазутчиков, которых подсылал к Наполеону . орденом Воссоединения, знаком Большого Орла и лентой Почетного Легиона». В году ордена Воссоединения на мундире покойного не. В Смоленской области, где он родился открыт памятный знак в честь .. Орел. Разрушена Вязьма. Изуродована Полтава. Оскорблен, изранен Киев. России через афганскую территорию шпионов и лазутчиков. Мундир Кочеткова был уникален: на его погонах сплелись вензеля трех. Это Зеленый предмет го уровня типа «кожаный доспех», помещаемый в ячейку «Зеленый».

Во взглядах этих, думалось Енджи-ханум, нестираемо отпечатались горные ветры и непогода, от которой трижды на дню промокала насквозь и сохла на их телах одежда. И в них самих, сросшихся с седлом, ей чудился норов коня, норов дикий и буйный. Им всем было тоскливо во дворце; они смотрели на нее огнедышащими взглядами скакунов, а ей казалось, что они только и желали, что умчать ее скорее отсюда в горы, навеки разлучив с родиной, и там утопить по горло в чуждой, устрашающей жизни.

Химкорасу она не помнила. Сейчас, сразу смирившись с судьбой, Енджи-ханум хотела думать о нем хорошо. Ее чистая душа тосковала по наслаждению. От объятий ее попискивал медвежонок, выписанный для нее недавно из Истамбула вкупе с другими игрушками. Если бы медвежонок был живой, он наверняка бы захлебнулся от счастья, ибо Енджи-ханум обладала плотью, способной сокрушить крепости.

Она смеялась, целуя безжизненного медвежонка, орошала слезами его каракуль. Как всегда, бесшумно вошла придворная.

мундир лазутчика со знаком орла

Несколько минут она стояла, наблюдая, как госпожа возилась с медвежонком. Княжна вскочила, как будто проснувшись, отложила в сторону медвежонка, и на лице ее появилась тревога. Придворная открыла дверь, и вошел Соломон.

Он шел, ставя ноги так, словно двигался по начертанной линии. Левую руку он заложил за спину, правой придерживал на груди, как треуголку, свернутый лист.

По твердой походке, по решительному взгляду — по всему было видно, что он смущается под взглядом Енджи-ханум. Военный мундир туго обтягивал его, на плечах красовались эполеты поручика; хотя он был молод, грудь его украшали три награды. Шпоры его ритмично постукивали по паркету. Енджи-ханум печально глядела на. Она пересела в кресло. Соломон подошел своей твердой походкой, изящно поклонился и страстно припал к ее руке. Соломон игриво изменил выражение лица, преувеличенно удивился, но, что-то прочитав на ее лице, вдруг побледнел.

Соломон чувствовал перемену в Енджи-ханум, не понравились ему и слова ее о тоске и что она называла его не домашним именем Бата, как обычно, а Соломоном. Он догадывался, что произошло нечто важное, но не успел спросить, как что-то вскипело в нем, подкатило к горлу и заставило его говорить: Енджи-ханум слушала закрыв глаза и не отнимая руки, которую он снова страстно целовал.

Слова любви не ласкали ее слуха теперь, как прежде, теперь, когда вся она была покорена мыслями о предстоящей новой жизни.

Она хотела не откладывая тут же дать ему знать, что их отношениям необходимо придать иной характер, что все прежнее было по молодости и не могло быть долговечным, но понимала, как тяжело могли ранить друга ее юности слова, в кои надо было облечь эти мысли.

И не решалась говорить. Как бы то ни было, думала Енджи-ханум, не скажу ему о Химкорасе — о, как непривычен для уха звук его имени, как страшит! Тогда она возненавидела бы Соломона и не смогла бы его простить. Енджи-ханум хотела незамутненными сохранить в душе воспоминания о Соломоне. Она подняла голову и посмотрела на него долгим извиняющимся взглядом. Он направился в противоположную сторону покоев.

Офицер с петербургским воспитанием, который ей так нравился раньше, он стоял согнув тонкий, обтянутый мундиром стан, слегка рисуясь, несмотря на уныние, спустив с края бюро руки так, чтобы она видела его изящные пальцы, а Енджи-ханум, раздражаясь, думала, что чувства к нему были не чем иным, как юным легкомыслием.

Выросший в их семье, зависимый от их дома, при всей одаренности бессильный подняться до уровня людей ее происхождения, — неужели она любила этого юношу, чья красота так слащава? А ночи, когда она пускала его с черного хода, через галерею, а слова его, когда-то лишавшие ее сна, а стихи, кружившие ей голову?!

Соломон оглянулся только тогда, когда она подошла к нему; в глазах его читалось: Соломон с улыбкой боли заглянул ей в.

Красивым, словно рисованным почерком на листе был начертан стих, а наверху проставлены ее инициалы от святого крещения — Р. Все свои стихи Соломон посвящал, разумеется, ей, каждый раз любовно надписывая одно и то же: Енджи-ханум стала читать, прижавшись к.

Свернутый лист не слушался. Соломон помог ей, распрямив лист и придерживая рукой. Она стояла у прибоя, Где волны бьют подошвы скал. Прибрежный ветер, зычно воя, А волны, пенясь и шумя, С разбегу берег ударяли И ножки стройные ея Они с любовию лобзали.

Она читала шепотом, близоруко склонясь над листом, а Соломон остался стоять — ровный, в нелепой позе, одной рукой придерживая лист и не зная, куда девать другую, а лицо его, невидимое княжне, могло быть и было злым и полным сословной ненависти к ней и к себе, написавшему эти вирши.

Только скромность моя порукой ее девственности, подумал. Но как только она подняла голову, все изменилось и на его лице, и в его душе. И он, окаменевший было, очнулся, прижал ее к себе и стал жадно целовать ее шею, щеки.

Закрывая глаза, Енджи-ханум видела совсем другого. Перед глазами вставал неведомый Химкораса. Предводительствуя такими же, как он, сорвиголовами, что, по горскому обыкновению, ряжены в лохмотья, но оружие которых посеребрено, он гнал табуны из-за хребта, улыбаясь, когда со свистом близко пролетали пули, в ночи, на краю пропасти, в слепой темноте, взнуздывая коня, мчался отважный дикий красавец. И вдруг вспоминал ее, Енджи-ханум; лицо его светлело и душа смягчалась.

Громким голосом он окликал друзей, которым было невдомек, почему он повеселел. Свое жаждущее сердце, сейчас такое пустое, она готовила к любви, которая должна была в него войти. Мысленно передавала джигиту привет, зная, что он почует его своим хищным чутьем. Он подобен луне, сказала себе Енджи-ханум. Когда пришел назначенный день, владетель созвал лучших людей по ту и по эту сторону хребта и, предварительно удалив управляющего Георгия, вид которого многих раздражал, задал невиданный пир.

Три дня и три ночи веселились в Лыхнах. Здесь присутствовали представители всех урочищ, совсем недавно относившихся к Абхазии, но отделившихся от нее, когда Сафар-бей Георгий Чачба Шервашидзесветлой памяти родитель Ахмуда Михаилапродал край за трон.

По случаю замужества сестры владетель Ахмуд-бей устроил конные игры. На черазе2 одержал победу Бжедуков Хануко, сын шапсугов, не говорящих на абхазском, но наделенных мужеством в полной мере. В метанье копья никто не мог сравниться с абазинским джигитом Кизилбеком Махматкачей. Блеснули, как всегда, всадники ачипсе и аибги3. При джигитовке наш парень Зван Батыршлак из Абжаквы шел прекрасно, но в конце осрамился: Он соскочил с седла и, воскликнув: Одержал победу юноша из свиты, приехавшей за невестой, — Халы-бей, сын Кайтмаса.

Конь от имени Ахмуда по третьему кругу пришел первым. Светлейший владетель прослезился от радости. По седьмому кругу конь его упал и свернул шею. Светлейший Ахмуд в гневе собственноручно избил троих конюхов.

Еще семерых избил Дзяпш Чапяк. Правдивость сего подтверждали не раз Хатхуат, Амзац и Шунд-Вамех. Енджи-ханум, как и положено сестре владетеля, сияя красотой, была печальна. Затем был пир в Сухуме, в большом дворце владетеля.

Здесь уже были тифлисские и кутаисские офицеры, а также гости из Мингрелии. Управляющий Георгий был приветлив. Из абхазов здесь присутствовали новые люди, чьи плечи были украшены эполетами, груди — наградами. Здесь были собраны все, кто был достоин сидеть за столом с генерал-аншефом Михаилом Георгиевичем Шервашидзе, и те, с кем ему было достойно сидеть за столом.

В Сухумской крепости, где был расположен гарнизон, в честь торжества гремели пушки и единороги. Енджи-ханум была грустна и необычайно задумчива. Напрасно свита, приехавшая за невестой, и свита, выезжавшая с невестой, поочередно пытались развеселить ее — прекрасный лик невесты был по-прежнему пасмурен, только иногда, как солнце сквозь тучи, на нем мелькала улыбка.

Задумчива была Енджи-ханум и тогда, когда, оглашая выстрелами ущелья, везли ее на золотой арбе вдоль реки Келасур: Времена были смутные, много было лихих людей, и потому двести всадников ехали с сестрой владетеля.

Вокруг, куда ни глянешь, красиво.

мундир лазутчика со знаком орла

Дальцы не осрамили себя — сыграли великую свадьбу. Казалось, все абреки Кавказа собрались на пир Химкорасы, сына Дарукова. Был большой пир, веселье и смех. Пару раз случались и перестрелки. Увидеть невесту приходили сородичи, гости и соседи. На третий день прошел небольшой дождь, и то и дело мотыгами выгребали из светлицы грязь, затем мыли пол, который, по словам одной из подруг невесты, снова начинал блестеть.

Химкорасу Енджи-ханум пока не видела и стеснялась о нем заговорить. Между тем она жаждала его увидеть. Енджи-ханум должна была, как велел обычай, все время стоять и с непривычки очень устала.

Очерки и рассказы из старинного быта Польши (Карнович)/Пан Лада и Фридрих Великий

И в первую и во вторую ночь ей удалось лишь ненадолго прилечь. На третий день Химкорасе можно было увидеть свою невесту, и он зашел в ее светлицу. Она знала, что он сегодня придет, и ждала, снедаемая усталостью и одиночеством. Опять не он, подумала Енджи-ханум, взглянув на Химкорасу. Он совсем не был похож на молодожена. Лишь со второго взгляда она заметила, что выглядел он нарядно: По всему было видно человека крутого нрава. Где тот желанный мужественный юноша с норовом дикого коня, в чьих глазах бурное, как горный поток, желание?

Жених был не первой молодости. Кроме торжественной одежды и экипировки, ничего в нем, в его облике не говорило о том, что сегодняшний день и для него значителен, хотя брак и означал перемену всей его политической ориентации. Его сопровождали друзья, они остановились у дверей.

Он подошел к невесте и, приподняв ее темную фату, заглянул ей в лицо. Он взглянул колючими глазами, словно желая удостовериться лично, достаточно ли хороша его жена, чтобы из-за нее взять и изменить свой образ жизни. В тишине покоев его голос, не очень-то и громкий, неожиданно загремел. Двое слуг внесли столик, еще двое — два мягких стула. Велев ей сесть, Химкораса уселся на другой стул.

Енджи-ханум покорилась, определив, что муж ее не любит повторяться. Химкораса подал подскочившему слуге свою мохнатую баранью шапку, выпрямился на стуле, уперев свои жесткие пальцы в колени.

Продолжал внимательно и строго рассматривать. Голова его была выбрита до синевы. На костистом его лице с глубоко посаженными круглыми желтоватыми глазами, в тяжелом взгляде читалась некая боль.

Он уже был влюблен в трепещущую, ничего не замечающую Енджи-ханум. И сейчас голос его был негромок, но раздался резко. Он это произнес скорее от смущения, и слуга прекрасно отличал такой тон от истинного гнева хозяина, но Енджи-ханум тут и вовсе оробела.

Лишь прозрачная белая занавесь разделяла их с молодыми. Они стояли, готовые в зависимости от приказа начать веселиться или выйти прочь. Енджи-ханум подняла свои большие глаза и взглянула на мужа. Он достал острый нож, разрезал мясо, положил перед ней мягкий кусок и сам взял.

Мать твоя Дадиани, а Дадиани едят свинину! Не зная, что отвечать, снова подняла на него большие. Он страстно сжимал острый нож в руке. Нож он взял в левую руку, а правую положил на ее ладонь и погладил. Рука Енджи-ханум невольно вздрогнула, и он, заметив это, еще более нахмурился и стал глядеть исподлобья. Так и просидели молодые некоторое время: Енджи-ханум испуганно закачала головой: Заметив, что жена начала слишком бояться его, муж вдруг улыбнулся неожиданной для Енджи-ханум наивной, неумелой улыбкой.

Сердце потеплело у Енджи-ханум, но самой ей не стало теплей. Потом опять долго молчали. Наконец Химкораса попытался встать. Но перед этим взглянул сквозь белую занавесь, ища глазами молочного брата.

Химкораса кольнул невесту взглядом. Его друзья, как ожившие изваяния, вздрогнули, засуетились, подались в дальний угол. Кто-то взял чонгур, кто-то запел песню, остальные подпели. Химкораса повел свою светлую жену к постели. И только слышала, как гулко билось сердце. Он посадил ее на постель, провел рукой по ее волосам, локоть его коснулся ее груди. Он осторожно положил ее на постель. Енджи-ханум закрыла глаза, руки у нее опустились, он коснулся жесткими усами ее щеки, он поцеловал ее в губы.

Затем вдруг выпрямился, резко обернулся и четким военным шагом, стуча каблуками, вышел прочь. А свадьба все продолжалась. На другой день к вечеру во дворе и в пиршественных шатрах вдруг умолкли голоса. Енджи-ханум догадалась, что явился кто-то, кого здесь особенно ждали или не ждали вовсе.

Подруги ее подбежали к окнам.

Мы в ответе за память о дедах-прадедах

Енджи-ханум осталась стоять одна. Она хотела узнать, в чем. Но девушки уже отошли от окна и глядели на дверь. Енджи-ханум вздрогнула, Енджи-ханум растерялась и тут же поверила, навсегда уверовала в чудо. В дверь вошел тот, который предстал перед ее глазами, когда брат объявил, что выдает ее замуж Юноша, гонявший табуны из-за хребта, предводительствуя молодцами, отчаянный горец с норовом дикого коня. Это был именно он, представлявшийся ей в тот вечер, это ему она посылала мысленный привет!

Это его глаза засияли ей из темноты, когда, почуяв ее привет, оглянулся явленный в видении ей юноша! И одет-то он был так же, как и в ее видении: Он был молод, лет двадцати пяти, а то и меньше. Был он тонок и гибок станом, но видно было, что юноша силен и ловок. Юноша, который займет в следующих наших повествованиях больше места, чем в этом, сейчас, словно задумавшись, замер у дверей. У девушек при виде его засияли лица.

А что касается невесты, она, забыв о посторонних, смотрела на него во все глаза и улыбалась. Он был горец без упрека. Под пристальным взглядом невесты он чуть смутился и тоже улыбнулся, густо покраснев. Сделав общий поклон, он подошел к невесте.

Тогда одна из девушек взяла чонгур и запела. Юноша узнал песню о себе и еще гуще покраснел: Не давший птицам их на ветвях усесться, Не давший матерям их воспитывать детей — Вчерашний гость наш Золотой Шабат, — пела девушка. Остальные стали подпевать. По тому, как они ладно пели песню, Енджи-ханум догадалась, что песня была ими давно любима.

Юноша покачал головой, как бы говоря: В мотиве песни была какая-то скорбь и тоска, словно страх утраты обманывал темные силы, отваживал их, заранее оплакивая любимого. Офицерскими ребрами сплетавший плетень, Генеральскими ребрами окаймлявший плетень — Вчерашний гость наш Золотой Шабат! Шабат принес в дар невесте ожерелье из драгоценных камней.

Енджи-ханум не сумела скрыть, что подарок ей пришелся по душе. Девицы, задетые словами госпожи, страстно, перебивая друг друга, заговорили о Золотом Шабате: Енджи-ханум слушала щебет девушек как в полусне.

Они, перебивая друг друга, говорили и говорили о Золотом Шабате. Княжна устала поворачивать голову то в одну, то в другую сторону. Многое из услышанного о нем похоже было на небылицы. Но нечаянно поняла она одно: А они, обрадованные, что она их поняла, дружно воскликнули: Девушки растерянно поникли головами, поняв, что сболтнули лишнее. А Енджи-ханум нужно было, чтобы румянец, занявший ее щеки, девушки приняли за румянец гнева.

Ведь мой светлый брат, как и положено владетелю Абхазии, в самом высшем чине! Твой брат — да будет благоденствие его вечно! Енджи-ханум хотела возразить, но слово замерло и растаяло на кончике ее языка.

Ибо тут же подумалось ей, что девушки могут испугаться, замкнуться и после этого выведать что-то у них можно будет только силой. А она хотела знать все; она решила стать здесь хозяйкой и властительницей. К тому же об этом самом Золотом Шабате ей хотелось все время слышать, и она не могла объяснить себе.

Девушки, растерявшиеся было, думая, что госпожа обиделась, заметили, что она задумчиво улыбается чему-то, и перевели дух.

Мать Маршанов, Берзег Гупханаша, была древней и вещей, как ворон. Говорили, что она дьявольскими кознями обманула самого бога смерти и он уже не может ее поторопить. Никто не мог сказать, сколько старухе лет; считалось, что ей далеко за двести. Все Маршаны без исключения называли ее Древней Матерью, но вряд ли кто-либо знал, она мать отца их деда или мать деда их деда.

Высохшая, кожа да кости, она сиживала в мягком кресле. Воды и вина не пила, за день довольствовалась кусочком сухой лепешки. По обычаю, мать живет в доме младшего сына. Но у Шабата и Ешсоу, младших из братьев, не было своих домов, и Гупханаша жила в доме Батал-бея. Это было не так-то близко от белого замка Уарды, но разве могла свадьба Химкорасы пройти без Гупханаши! Ехать верхом, конечно, Мать была не в состоянии, и когда пришел день свадьбы, для нее соорудили нечто вроде носилок и, водрузив на них кресло со старушкой, понесли ее в Уарду.

С утра до вечера преодолевали они путь, который обычный мужчина мог пройти в три часа. Старуха быстро уставала, и носильщики сходили на обочину. А когда снова пускались в путь, люди высыпали на дорогу, чтобы увидеть воочию Берзег Гупханашу. Дети бежали рядом с носилками, старшие шли чуть отставая.

Издалека могло показаться, что несут покойника. Но та, которую несли, беспрестанно острословила. Язычок ее трепетал во рту — единственно живой и влажный. Поравнявшись с очередной поляной, по приказу старушки шествие останавливалось; сходили на поляну и устраивали хоровод.

Аурааша4, не дергайтесь, словно вы ачипсе, не важничайте, словно вы бзыбцы, не щипайтесь, словно вы абжуйцы. Старушка глядела на хороводивших и шевелила губами. Пусть попляшет босая голь, небось не растрясут они свои пустые желудки. О, древний Маршан Адлагико, придет домой — вши заедают, выйдет из дому — заимодавцы облепляют.

Древний Маршан, зовущийся Адлагико. Адлагико был ее муж. А может быть, не муж, а даже свекор, а может быть, и сын. Когда старушка начинала говорить, спутники наклонялись к ней, подставляя ухо, затем громко произносили народу ее новую остроту.

Семь раз останавливались на пути. Даже перейдя Багадский мост, даже будучи уже на подступах к замку Уарде, пришлось передохнуть еще три раза. Поднимая руку, тонкую, тоньше палки, она благословляла обгоревшие жилища, детей, босиком ступавших по грязи. Благословляла нищие селенья, крестьян, тревожно поглядывавших вниз, на равнину. Как бы снова не двинулись сюда полчища, катя пушки, посверкивая на солнце штыками, опустошать и без того пустые амбары, угонять и без того худой и малочисленный скот.

Спалить хижины, которые давно уже строятся кое-как: К вечеру наконец донесли ее до белого замка Химкорасы. По пути она раздала все золотые вещи, затем сняла шубу ее закутали в одеялошагреневые башмачки подарила какой-то девчонке ноги закутали полотенцемотдали коврик на носилку постелили облезлую бурку. В белом замке Уарды все были сыты и согреты. Одна из служанок, пожилая женщина, усмехнулась, услыхав. Точно так же привезли старушку сюда пятьдесят с лишком лет тому назад, когда женили Даруко, отца Химкорасы.

И тогда старушка сказала то же. Прежде чем увидеть невесту, гости поднимались на поклон к старухе. Химкораса то и дело появлялся из укрытия, где должен был прятаться жених. Те, кто не знал Берзег Гупханашу, поднимались к ней, убежденные, что увидят мощи старухи, онемевшей и прикованной к постели. Но не успевал очередной гость зайти в просторную комнату, как Гупханаша, которая восседала в кресле закинув тощую ногу на ногу, взглядывала на вошедшего востренькими глазками и, спросив служанку или узнав его сама, тут же бросала ему острое словцо.

Когда к ней зашел владетель Убыхии6 Адаго Хаджи Берзег, она произнесла: А Адаго Берзег, говорят, тут же ответил: После этого, говорят, старушка привлекла его к себе и, благословив, поцеловала в голову. Он-то нашелся и ответил, но другие чаще всего, услышав что-то в этом роде, замирали на месте, растерянные, принужденно посмеиваясь.

И, разумеется, быстро оттуда вылетали. Обо всем этом говорили мне согласные друг с другом Хатхуат, Амзац и Шунд-Вамех. Было за полночь, когда она добралась до постели. И сегодня, простояв весь день, она была так утомлена, что ломило кости и отнимались руки и ноги. Но все ей было нипочем в эту ночь. Она лежала закрыв глаза, но перед ее взором проносились и проносились непослушные картины, одна соблазнительнее.

Она хотела видеть только мужа, который вот-вот должен войти, но перед ее взором мелькал Золотой Шабат: Но эта картина сменялась другими, менее значительными, картинами минувшего дня и потому не смущала. И были эти картины как бы вне ее, а сама она лежала, думая о том, кто должен вот-вот войти, лежала нетерпеливая, готовая расплакаться, ворочаясь, изредка даже открывая глаза и поглядывая на дверь. Но пришел он все-таки незаметно. Она даже вздрогнула от неожиданности, увидя. Он стоял над ней весь в белом.

Она вздохнула тихо, чтобы он не услышал. Отодвинув полог, он приблизился к. Застенчиво прикрыл рот ладонью и кашлянул. Но не спала она, ждала его! Он решился присесть на край кровати. Не помнила она сейчас ни того, что он не понравился ей с первого взгляда, ни того, что он не шел ни в какое сравнение с тем Сейчас ее рассудок молчал.

Готовая, собранная, закрыв глаза, она ждала. Он нагнулся и, как вчера, прикоснулся губами к ее щеке. Дай свое благословение, Золотая владычица Анан7! Все существо ее застенчиво пошло навстречу законному наслаждению.

Чего же он тянет, бедолага? Дай свое благоволение, Золотая владычица Анан! Почему он задумался, почему он мешкает? Где ей было знать, что не мог он спешить в этот миг и задумался, изумленный тем, что не почувствовал себя способным спешить. Помоги мне, Ах-ду8, в чьей власти мужество, рождение и развитие. Он глядел на нее, и в полутьме она казалась ему печальной, она была вся свеченье, мерцающее, дрожащее. Сердца их стучали, как бы нагоняя друг друга.

Это слышала и. Сладкая боль прощения и любви встала поперек горла, опять с раскаяньем она вспомнила, как плохо она думала о нем вчера. И он, темноокий, жесткий, холодный, сейчас стал, как ей показалось, мягким и нежным.

Она почувствовала на сердце радость. Мягким-то и нежным он стал, но знала ли она, что не мягкость и нежность могли сейчас утолить ее сердце и не это он искал, бормоча и вслушиваясь в. Он не верил тому, что случилось с. Не хотел он верить в то, о чем и не подозревал до сегодняшнего вечера, во что и сейчас не верилось гордому горцу. Прошло бесконечно много времени. А он все вслушивался в. Постепенно она привыкла к его рукам, бесплодно скребущим по ней, как щенок по ковру.

Она догадывалась, в ней все ожесточенней боролись жалость и раздражение. Благодаря маленькому опыту с Соломоном и сплетням нянек она кое о чем знала.

Догадывалась, что в ее власти было ему помочь, но этого ей не позволяли гордость и невинность. В тишине раздавалось только частое дыхание обоих. Вдруг издалека до слуха ее донесся раздирающий душу лесной крик. Даже это поняла. На другой день с утра Химкораса не показывался невесте. А на третье утро встал до рассвета, побрил голову, оделся и уехал в путь. Около двух недель его не. Он ходил к далеким селеньям.

Бывал дома ровно столько, чтобы не возникли досужие разговоры. А жить в родном дому не. Совершенно охладел к белому замку. Юная жена его и он застенчиво прятали друг от друга. Ездил Химкораса, но не напрасно ездил. Он сносился с жрецами, вещунами и знахарями.

Потом стыда покрывался его лоб, когда он говорил с ними, но делать было нечего. Белолобой львице была подобна его жена, но была она ему недоступна, как недоступна небесная звезда. С этим надо было покончить, и он повадился к мудрецам. Это держалось в тайне: Предложили ему принести жертву Ах-ду, и он самолично выбрал лучшего быка из лучшего своего стада и в сопровождении молочного брата и чистого старца на рассвете направился в лес Малой Уарды. Молочный брат держал веревку, князь погонял, жрец шел впереди.

Отринув гордыню, Химкораса самоотверженно погонял быка. Рога у быка были увенчаны восковыми свечами. Дойдя до поляны, затерянной в лесу, разожгли костер. Химкораса и молочный брат повалили быка, старец вынул освященный нож и перерезал жертвенному животному горло. Химкораса взял головешку и окунул ее в кровь. Поджарили сердце и печень. Сквозь ветви деревьев солнце протягивало длинные лучи к поляне. По этим лучам поднимались ввысь воскурения и дым. Жрец стоял, держа один край полотенца в правой руке, а другой край перекинув через левое плечо.

Он взял сердце и печень и велел Химкорасе встать на колени. В безмолвии леса князю показалось, что и другие слышат его сердцебиение. Подняв полные надежды глаза, он посмотрел на старца, но тут же, смутившись, отвел взгляд.

Все трое, задумчивые, с печатью мудрости на древних лицах, прочли молитву и вкусили сердца и печени. Князь и молочный брат, разделав тушу быка, понесли мясо к дому жреца. После этого Химкораса около недели побыл дома, но потом ему снова пришлось уехать. За морской поход на шапсугов он получил большую бронзовую медаль.

Отважный, он шел впереди с шашкой наголо, являя всей презренной милиции9 горское мужество. Затем снова нашел жрецов, вещунов и знахарей. Ему сказали, что надо принести жертву Луне, доле семидольного Айтара. Он и это исполнил.

Мы в ответе за память о дедах-прадедах

Велели дойти до подножья благословенного святилища Инал-Куба. Кинув ему несколько половинчатых ночей, снова забывали о нем могучие боги, которым он приносил жертвы. Но эти половинчатые ночи. Химкораса не щадил. Его повысили в чине. Сам царь услыхал о его военных подвигах.

Снова посетил Химкораса жрецов, вещунов и знахарей. Спросили, не имел ли прежде дела с женщиной. Он ответил, что никогда не имел, если не считать редких исполнений прав и обязанностей князя. За джигетский поход он удостоился ордена Станислава третьей степени. Ты преступал клятву, сказали жрецы, вещуны и знахари. Ты вот говорил, что, пока кровь кипит в твоих жилах, будешь врагом царя, а теперь принял от царя чин и золото. Так что же делать? Химкораса продолжал уничтожать своих быков.

Удостоился Станислава второй степени. А прелестная Енджи-ханум с первого дня, как привели ее в Уарду, мечтала, чтобы слово ее приобрело вес в округе, и потому была чрезвычайно расстроена отношениями с супругом.

К тому же Енджи-ханум чувствовала явно, что ни у кого из окружавших ее здесь не лежала к ней душа. Не то что не лежала душа, она замечала, что и слуги, и новая родня, и соседи — все испытывали к ней нечто вроде неприязни и страха. Странно это было для княгини, еще недавно всеми любимой и балуемой. Она сладко глядела, сладко говорила, раздавала подарки. Но и щедрые подарки принимали от нее настороженно, словно боясь, что придется за них расплачиваться. Енджи-ханум не понимала, в чем ее вина.

Она часто, спрятавшись от всех, плакала и становилась все злей и злей. У нее здесь не было близкого человека, кроме молочной сестры — жены молочного брата Химкорасы. Все слушались госпожу, подчинялись малейшему движению ее бровей, но она не обрела доверия. И приходила в отчаяние. Енджи-ханум не знала, что весь Дал к этому времени повторял слова, сказанные ее прапрасвекровью Берзег Гупханашей. А говорили вот. Берзег Гупханаша, впервые увидев сноху, говорили, долго сидела держась за голову.

Затем, удалив всех, позвала доверенную женщину и приказала ей: Та исполнила приказание старушки и рассказала ей, что увидела. На том месте, где помочилась невеста, трава была выжжена и земля обна-жилась. Доверенная женщина, как и положено доверенной женщине, хранила эту тайну ото всех, кроме своей доверенной женщины, и вскоре об этом знал весь Дал. Дальцам сотню лет как известно было, что у старушки дар предвиденья.

Все поняли, что Енджи-ханум ступила в их край дурной ногой. А время было опасное. Прошло полгода; Енджи-ханум ничего гибельного для Дала еще не сотворила. Напротив, считала себя во всем обманутой. Если бы она была в положении, тогда, по обычаю, пору беременности она могла провести в отчем дому.

Она села и написала письмо брату, владетелю Ахмуду. Четыре листа исписала мелкими буквами с обеих сторон. Писала по-русски, чтобы лазутчики не смогли прочитать. Ахмуд расчувствовался, прочитав письмо сестры. В начале письма сестра писала, что ей здесь скучно, что ей здесь страшно, и, как малое дитя, просила забрать ее домой.

Из прочитанного, однако, он смог догадаться, что в голове сестры уже появляются мысли, как бы упрочиться на новом месте в качестве истинной госпожи. Уже начинал сказываться нрав женщины из рода Чачба. Понял из письма он также, что неспокойно настроение в Дале, настолько неспокойно, что это стало заметно даже неопытному взору его юной сестры. Он несомненно знал, что Маршан Шабат Золотой тайно готовится к новому восстанию. Не напрасно владетель по наущению Георгия рассылал по селеньям лазутчиков.

Лиши ее сна, благословенное святилище Дала. Лиши ее сна, эту ведьму! Не то что мне, излагающему этот сказ про сестру владетеля и дальцев, услышанный мною под дубом в селе Лата от Хатхуата, Амзаца и Шунд-Вамеха, но и великим мудрецам, водящим пером по бумаге пред лицом падишаха, не под силу рассказать, что таится в душе женщины. А не просвещен я, забытый всеми смертями, только научился кое-какому письму, будучи аманатом в горской школе Сухум-калэ.

И, пытаясь одеть плотью письма великие истории, что поведаны мне, я боюсь сейчас, как бы эта плоть не стала чуждым наростом. Великое божество абхазов, помоги же дальцам! Ибо истинно то, что не в силах услужить они своей маленькой госпоже. До глубокой полуночи она изволила читать книгу. В десять утра просыпалась, к одиннадцати ей готовили чай. Истинно, не рождалось ни до, ни после среди носящих косынку обладательницы подобного стана. Кормили ее овечьим курдюком, обсыпав его русским сахаром.

Обували ее лишь в истамбульские чувяки на китайском шелке.

мундир лазутчика со знаком орла

Никому не позволялось на нее заглядываться, чтобы сторонний взгляд не испортил цвета ее лица. Ни на кого не позволяли ей заглядываться, чтобы она не переволновалась. И все смотрела она на дверь в ожидании гостей с подарками. Брат ее мужа Шабат с намеком привез ей в дар скопца Мустафу, черного арапа. Стены крепости Уарды, ее одиночество и неприязнь людей тройным кольцом окружили Енджи-ханум, обойденную счастьем. Золотой Шабат смутился, а как ушел, Енджи-ханум принялась, по старинному обычаю, шить одежду ему, с кем ушло ее сердце.

Арматюра полка карабинеров с г. Установлен с 21 мая г. Арматюра установлена в г. Таким образом, арматюры как полковые знаки были теснее связаны с историей полка, местом, временем его образования, его наградами или принадлежностью к гвардии царские вензелячем с родом войск, родом оружия, к которому принадлежал данный полк. А раз так, то такой воинский знак является по своему существу арматюрой.

Из всего этого должно быть ясно, что знаки об окончании СВУ и НВМУ хотя и служат свидетельствами об образовании, но это не их основное назначение и функция: Арматюры обладают еще одной важной чертой, свойственной только им: Отсюда ясно, что всякое изображение государственного герба и его эмблем без точного соблюдения их геральдических цветов где-либо, помимо арматюр или денежных знаков, является нарушением и потому должно пресекаться.

Ее атрибуты как богини войны — колчан, лук, стрелы, огонь пламя. Эти же атрибуты много позднее становятся атрибутами любви в европейской позднеан- тичной, эллинистической версии Астарты — Афро- диты — Венеры. АТОМА символ — стилизованный символический знак атома.

Используется на протяжении последних двух-трех десятилетий в качестве эмблемы науки, НТР и всего передового в науке и технике. Как же она возникла?

мундир лазутчика со знаком орла

Почему получила именно такое изображение? Как известно, атом — мельчайшая частица вещества, не видимая для глаза человека и оптических приборов. Ее фактически нельзя изобразить. Однако, как и другие понятия в точных науках — физике, химии, математике, атом уже с конца XIX века стали изображать условным знаком-символом — схематически, в виде жирной точки ядра, протонавокруг которой очерчивалась тонкая Научные модели м символы 1 — 3. Зоммерфельда 4 — 6.

Резерфорда до х гг. Эмблема атома за рубежом 1. Эмблема Института атомной энергии имени И. Неправильное изображение, фигурирующее иногда в прессе линия-окружность орбита со светлыми кружочками на ней электроном.

Эта модель атома была предложена знаменитым английским физиком Э. Резерфордом, вплоть до х годов XX. С одной стороны, она стала непременной составной частью, одним из компонентов сложных эмблем различных научных обществ, институтов, учреждений, связанных с изучением проблем атомной физики и энергетики.

Дубны, Протвина, Подольска, Пущина, Дзержинска и др. Обратите внимание на рисунки. В чем тут дело? А в том, что в эмблеме исчезло все лишнее, она лаконична. Кроме того, она стилизована и потому стала уже не чертежом и схемой, а рисунком. Однако все эти изображения либо многословны, либо прибегают к крайне редко допустимым в эмблематике элементам буквенному изображениюлибо не имеют характерного отношения именно к атомной тематике сноп лучей может быть и эмблемой света и потому требуют особого объяснения, в то время как эмблема должна быть узнаваема без комментариев.

Вместе с тем появилась тенденция использовать символ атома не только как эмблему атомной мирной энергетики и науки, но и как эмблему научно-технического прогресса. Если бы пчела не только означала трудолюбие, но и использовалась как олицетворение каких-то других связываемых с нею свойств, например считалась бы эмблемой ужаления, злости, сладости и.

Какими они должны быть?

мундир лазутчика со знаком орла

Где брать идеи для их графического оформления? В 70 — е годы XX.

  • Тайна двойника Наполеона
  • Мундир лазутчика
  • Журнальный зал

Однако не всегда такие попытки были удачны. Это и были их атрибуты. Еще греческий философ Платон определил четыре основные добродетели: Средневековые схоласты добавили к ним еще три: Все эти семь основных добродетелей изображались в виде человеческих фигур в основном молодой женщины в длинных одеждах, ноу 1.

Так, Мудрость имела два лица: Умеренность изображалась с двумя небольшими кувшинчиками в руках, из одного очень экономно — капля по капле — капала вода, а другой сохранялся в неприкосновенности. Справедливость держала в одной руке меч, в другой весы, а у ног ее стоял журавль на одной ноге, зажавший камень в поднятой ноге.

Вера держала в одной руке прямо на ладони, как жонглер, хрустальный кубок, который мог в любую минуту упасть, а в другой — крест. Надежда складывала руки в жесте мольбы и устремляла свой взор к солнцу, а у ног ее сидела птица Феникс на начинавшем гореть костре. Любовь одной рукой сыпала семена на землю, а другую прижимала к сердцу. У ног ее пеликан кормил собственной кровью птенцов. БАНЯ — символ очищения.

Как символическое действие известна всем народам мира и употреблялась с древнейших времен в разных формах: У последних ритуальная баня сохранилась до сих пор баня-сауна для почетных гостей, общая баня для всей семьи, коллективная женско-мужская баня для всех родичей.