Если бы к тебе подошел твой старый знакомый

Чтобы тебя не замечали, надо убить воображение. Да если бы даже сотни таких, как я, наблюдали за ним, он и тогда бы ничего не заметил. Я встаю с места и . Но тут староста подошел и повернулся к отцу: ”Это твой сын?. Она подошла бы мне, эта цена, если бы я не искал тебя в течение трех Меня с ним свел один мой старый друг, когда банк отказал мне в кредите. Если бы мне удалось провести этот караван — он был бы последним. Ты рожала бы мне детей, а твой отец радовался бы внукам и купался бы в молоке — я бы Мужчина поднялся и подошел к Медведю: Ну, что, бача? Он вытащил из-за шелкового пояса «стечкин» (старый знакомый) и, передернув.

Мы приближаемся к конечной остановке. И мне придется сыграть все роли: Пленнику моему досталась только одна роль, роль обвиняемого — или жертвы? Мне будут даны все полномочия, и мой приговор будет окончательным, без права обжалования.

Для обвиняемого я буду богом. Имя, фамилия, род занятий, возраст, адрес. Обвиняемый не признает законности процедуры и суда, не желает принять участия в судоговорении. Что ж, суд обойдется без его ответов.

Нас интересуют его преступления, а не его личность. Откроем досье, посмотрим, какие ему предъявляются обвинения. Я вижу место преступления, вижу собирательное лицо страдания, слышу, как свистит кнут над истощенными телами. По вечерам обвиняемый, окруженный своими здоровенными прихлебателями, демонстрирует умение делать два дела разом: Слезы и стоны слишком его трогают, а, может быть, раздражают, какая разница, он раздает колотушки, чтобы было тихо.

Вид больных выводит его из себя, он усматривает тут плохое предзнаменование. Он особенно жесток со стариками. Кончайте с ней и не будете больше страдать. Однажды он заметил нас с отцом около барака.

Отец, как всегда, протянул мне свой котелок и приказал. Я знал, что он лжет. Я лгал, и он тоже это. Этот спор повторялся каждый день. Но тут староста подошел и повернулся к отцу: Отдай ему котелок, а то я тебе так влеплю, что долго будешь помнить! Сначала меня чуть не вырвало, но вскоре я почувствовал, как блаженное тепло разливается по моему телу, и я стал есть медленно, чтобы продлить наслаждение, которое было сильнее стыда.

Я его ненавидел, но в глубине души был рад его вмешательству. Он лгал, и я солгал в свою очередь: Так как же, вы признаете себя виновным, или нет? Отец гордился тем, что сын его слушается. Нет, даже больше, чем. Тут, в лагере, среди всего этого организованного безумия есть существо, которое от него зависит и в глазах которого он не просто половая тряпка. Но он не отдавал себе отчета, что я исполнил не его волю, а вашу.

KIZARU - Если бы я был тобой (samsphyrado.tkybeats)

Я это сознавал, вы тоже, но я не хотел, в отличие от вас, об этом думать. Точно так же я знал, что подчинившись вам как раб и сообщник, я сократил жизнь моего отца на один вздох или на одно пробуждение. Я топил угрызения совести в желтоватой похлебке. Но вы были мудрее, а, главное, проницательнее моего отца, и вы-то себя не обманывали. Когда вы уходили, у вас был такой вид: А я не отдал похлебку отцу, не бросился на вас, не вырвал у вас своими руками глаза и язык.

Да, я подло струсил. К тому же меня терзал голод, а вы ставили именно на мой голод, и вы выиграли. Итак, обвиняемый, что вы можете сказать в свое оправдание? Вы выигрывали всегда, и порой, ночью, мне приходило в голову, что может быть правы вы, а не. Для нас вы были не просто кнут или топор в руках убийцы. Вы были князем смерти, ее пророком, ее глашатаем. Только вы умели понимать гнев палача и молчание всей земли; вы были вожатым, за которым надо было идти; кто подражал вам, жил; остальные гнили.

Только ваша правда чего-то стоила, только она была возможна, только она отвечала желаниям богов и их предначертаниям. Виновен или не виновен? Быть среди жертв, мучиться как мы, вместе с нами, плакать без слез, дрожать при виде раскаленных добела облаков, умирать как мы, с нами, может быть даже — за нас?

Вы избрали другой удел. Вы стали царствовать в мире тьмы, вы стали объявлять всем и каждому, что жалость преступна, великодушие бесплодно, безумно, нечеловечно. Однажды после переклички вы сделали нам пространный доклад по лагерной философии: И в заключение вы сказали: Так признаете ли вы себя виновным? Судья слышит подавленные стоны живых и мертвых свидетелей, он видит, как обвиняемый избивает старика, недостаточно быстро стащившего с головы берет, и другого, просто потому, что тот ему не понравился.

У Итцика есть теплая рубашка, обвиняемый ее отнимает. Итцик протестует — и вот он уже корчится от боли. У Ежи с прежних времен остались туфли: Умный Ежи отдает туфли безропотно. Обвиняемый уносит их с презрительной улыбкой: А если бы все можно было переделать? Что такое вы сегодня по сравнению с тем, чем вы были тогда?

Расскажите нам о своем раскаянии, о том, как вы искупаете свою вину. Что вы говорите жене, когда она делится с вами своей гордостью и рассуждает о будущем ваших детей? Что вы видите в глазах прохожего, который говорит вам доброе утро, добрый вечер, и шалом, что означает: Он видит нас в своем зеркале и кричит еще громче. Наше бездействие выводит его из. Он поворачивается на сиденьи и кричит во все горло: Мой пленник делает вид, что не понимает никакого языка.

Он спит и видит сны, он там, в другом времени, на другой конечной остановке. Он ждет, чтобы я сделал первый шаг, разорвал проклятый заколдованный круг, отделяющий нас от прочих людей. И, как когда-то, он подчинится и пойдет за хозяином.

Шофер уже рассердился не на шутку. Эти двое, что молчат и стоят, как привидения, собрались, видно, ночевать в его автобусе? Они думают, что это гостиница? Он идет к нам и взгляд его не предвещает ничего хорошего. Мой пленник ждет не шевелясь, ему все равно, что с ним. Я касаюсь его локтя: На тротуаре он послушно замирает, ожидая. Мог бы кинуться в один из темных переулков, ведущих к морю. У него нет своей воли. Не хочет он перетряхивать порядок вещей, не хочет думать о неясном будущем.

В лагере это золотое правило.

Глава 20 СТАРЫЙ ЗНАКОМЫЙ - Произвол судьбы

Мне больше нечего ему сказать. Меня мучит чувство неловкости, словно я сделал глупость. И я уже робею. Слабым голосом я спрашиваю: В темноте я не вижу его лица. Не узнаю его.

СТАРЫЙ ЗНАКОМЫЙ. Легенды нашего времени

Я уже и голоса его не узнаю. Тот голос был хриплый, резкий. Теперь он стал более человеческим. Вы помните, кем вы были? Это касается и меня. Я знаю, что надо кончать, но как? Если он начнет скулить, оправдываться, просить прощенья, я позову полицию. И если он будет все отрицать —. Что же он должен сказать, чтобы я его отпустил? Я догадываюсь, что его глаза опять стали холодными и жесткими. Теперь, наконец, он заговорит. Защищаясь, он наконец прольет свет на тайну, к которой мы навечно прикованы.

Он заговорит, не шевеля губами, я уверен. Внезапно, словно с цепи сорвался. Он вопит ругательства, оскорбления, он поносит. Не на иврите, — по-немецки! Мы уже не в Израиле больше, мы там, в мире ненависти, где-то в Германии. Он грозит избить меня, переломать мне все кости, заставить жрать пыль, а если он это сделает? Никто не придет мне на помощь: Будет бить меня сапогами, забьет насмерть? И тогда я навсегда унесу его тайну. Значит, можно умереть в Освенциме после Освенцима? Староста кричит, как когда-то, но я не слышу его слов.

На кухне я потерял еще несколько спасительных для Алавара мгновений по вине леди Миры, выглядевшей в простом эльмарионском платье и белом переднике не хуже заправской кухарю. Они заперли его в сарае вместе со всеми. Говорят, теперь их продадут на рудники или убьют! Ведь там всего двое охранников, да еще туда побежал этот человек в короне. Я знаю, тебе ничего не стоит с ними справиться, ведь ты победил огромных троллей.

Как видно, она считала, что престарелая леди, держащая воина за руку, является непременным условием победы в любой битве. И даже когда я все-таки высвободил руку из ее цепких пальцев и бросился из кухни, она поспешила следом. Черный ход вывел меня на узкую улочку, в конце которой виднелось необычное для эльмарионского поселения деревянное здание. Больше всего оно напоминало фаргордские конюшни и, наверное, и было конюшней или коровником, судя по сену, сложенному под нависающими до самой земли скатами крыши.

У конюшни стоял Алавар с пылающим факелом в руке, а рядом с ним двое вполне трезвых парней. Еще шаг, и я подожгу сено! А не хочешь — стой и не шевелись. Двинешься, и все эти люди сгорят на твоих глазах! В воцарившейся тишине до меня донеслись детский плач, женские причитания и недовольное ржание лошади. Алавар не лгал — в конюшне действительно были женщины и дети, хотя, по правде сказать, чтобы меня остановить, было бы вполне достаточно и лошадей.

Но, понимаешь, в чем дело, я не могу так просто попросить тебя уйти. Ты ведь не оставишь меня в покое, правда? Так что будь добр, отдай свой меч хотя бы вон той особе, которая прячется у тебя за спиной, пока ты никого не порезал, и позволь моим людям тебя связать.

Да-да, можешь не смотреть на меня так, как будто хочешь убить меня взглядом. Я знаю, что этого ты не умеешь.

И поторапливайся, от факела летят искры, а сено очень сухое. Как бы оно не вспыхнуло само по. Требование Алавара заставило меня крепко задуматься.

Я никогда не понимал людей, которые сдаются в плен, и обязательно предпочел бы смерть бесчестью, если бы речь шла обо мне. Какой-то коварный демон, обычно тихо сидевший в дальнем и темном уголке моей души, тут же принялся нашептывать мне: Какое тебе дело до всех этих эльмарионцев, которых ты не видел никогда в жизни и никогда больше не увидишь? Они даже не твои будущие подданные, чтобы о них печься.

Пусть уж лучше делают со мной что хотят, тем более что всегда останется возможность сбежать. Я виновато взглянул на Миру, отдал ей меч и покорно позволил наемникам Алавара связать мне руки за спиной. Единственным помещением в трактире, не имевшим окон, была кладовая, служившая одновременно и винным погребом, и меня поместили именно. От веревки на руках я избавился сразу же, как только за мной захлопнулась дверь. Я мог бы освободиться, если бы меня связали и похитрее.

Можно сказать, что это был вариант обыкновенной игры в прятки, несколько усовершенствованный под наш Черный замок, где спрятаться было легко, а искать трудно, поэтому прятался у нас один человек, а искали его все остальные.

Чтобы было интереснее, того, кто должен спрятаться, хорошенько связывали, запирали в одной из многочисленных комнат, как будто он пленник, который должен сбежать. Через некоторое время в комнату заходили, и до этого надо было успеть развязаться и спрятаться. Можно было спрятаться в этой же комнате, а можно было куда-нибудь улизнуть, например, по каминному дымоходу. Как-то я здорово влип, свалившись из него в покои одной придворной дамы. Я был весь перемазан сажей, и дама всерьез решила, что я какая-то нечистая сила, посланная черным колдуном по ее душу.

Визгу было столько, что сбежалась стража, так что ловили меня уже не только мои приятели, но и добрая половина наемников, которые еще долго после этого издевались надо мной, заявляя, что я оказался в комнате этой дамы только затем, чтобы подглядеть, как она переодевается. Едва веревка упала на пол, я поспешил воспользоваться привилегированным положением единственного обитателя заваленной всякими деликатесами кладовой и незамедлительно стянул подвешенную над моей головой связку копченых колбас.

Моя совесть, возмутившаяся было подобным мародерством, крепко уснула, успокоенная данным ей обещанием подарить трактирщику корону Алавара, и я, воодушевленный ее молчанием, принялся уничтожать все, что, по моему мнению, было достойно внимания. Появление Алавара заставило меня подавиться одним из знаменитых эльмарионских сыров и спрятать за спину недопитую бутылку эльфийского вина, которую хозяин, по-видимому, берег для какого-то праздника, но так и не смог укрыть от моего потрясающего чутья на всевозможные тайники.

Можно было особенно не суетиться — Алавар был один, и справиться с ним я смог бы и без оружия. Но я уже начал воспринимать происходящее как забавную игру, а играть надо было по правилам: Поэтому я с трудом проглотил остатки сыра, набрал в легкие побольше воздуха и брякнул первое, что пришло в голову: Все-таки служба в Королевской гвардии накладывает на людей некоторый отпечаток.

Бедняга Алавар вытянулся в струночку и скороговоркой выпалил: Чтоб ты сдох, Рикланд! Провались ты в Бездну со своим командирским голосом! Ты ж у меня в руках, и, можешь не сомневаться, скоро лорд Готрид получит твою развеселую голову на золотом блюде! До сих пор не дошло, что ли? Наверное, надо было изобразить на лице хотя бы подобие огорчения по поводу страшной угрозы Алавара, но я упорно продолжал хохотать. Этот не в меру самоуверенный тип был такой смешной.

Одна мысль о том, как вытянется его лицо, когда он вознамерится меня убить и обнаружит, что я, оказывается, могу сопротивляться, приводила меня в бурный восторг.

Но Алавар не спешил доставить мне удовольствие и попытаться убить. Вместо этого он просто решил посвятить меня в свои далеко идущие планы относительно моей персоны.

Обманет он тебя, обязательно обманет! Думаю, лорд Готрид опознает твою голову и без белозубой улыбки! Стерпеть такую наглость я уже не. Резко оборвав смех и сделав грозную мину, я, рыча: Я проводил корону взглядом, подумав, что, найдя ее здесь, трактирщик не будет особенно проклинать меня за нанесенный его запасам ущерб, после чего забрал у Алавара меч и ремень с парой очень неплохих кинжалов и торжествующе сообщил: Если со мной что случится, они подожгут сарай!

Более того, я просто уверен, что ты сам объяснишь этим наивным ребятам, которые так долго тебе верили, кто из нас есть кто на самом деле. Я думаю, так для тебя будет даже. Ведь ты не захочешь умирать в течение трех дней, когда это можно сделать гораздо быстрее?

Надо отдать Алавару должное, он умел проигрывать достойно. Пройдоха не стал умолять о пощаде, ругаться последними словами или дергаться в моей мертвой хватке, а, понурив голову, покорно отправился со мной в обеденный зал трактира, где теоретически должны были продолжать накачиваться вином, а может, уже мучиться похмельем его наемники.

К моему полному изумлению, зал был пуст, если не считать громко храпевшего под столом лысого краснощекого толстяка с совершенно счастливым лицом. Зато с улицы раздавались характерные звуки настоящего сражения — звон оружия и самые разнообразные вопли, начиная от предсмертных проклятий и кончая торжествующими возгласами.

Можно было подумать, что отец начал войну с Эльмарионом, если бы до меня внезапно не дошло, что это моя лихая дружина наконец догнала меня и с воодушевлением принялась исполнять приказ никого не оставлять в живых. Все было бы замечательно, если бы я к этому времени не передумал поголовно истреблять отряд Алавара, решив, что гораздо лучше будет просто объяснить этим обманутым людям, что их так называемый принц ничем не отличается от заурядного атамана разбойничьей шайки.

На широкой площади перед трактиром мои храбрые, но в большинстве своем неумелые оборванцы пытались уничтожить более умелых, но, опять же, в большинстве вдрызг пьяных воинов Алавара, и остановить это кровопролитие не было никакой возможности. То есть вообще-то остановить было можно, для этого надо было всего лишь приказать своим людям отступить, но заставить себя отдать приказ об отступлении, когда битва почти выиграна, у меня бы просто не повернулся язык.

Жизнь горстки кретинов, позволивших Алавару обвести себя вокруг пальца, не стоила того, чтобы ронять авторитет, отдавая глупые приказы.

Оставалось одно — победить с минимальными потерями, и я, прокричав: Они так и лезли под его узорчатое лезвие, нападая на меня со всех сторон. Но внезапно я остановился. Молодой парнишка, наверное, мой ровесник, наскочивший на меня с криком: Хорошо, что, как говорят королевские наемники, у меня есть глаза на спине.

СТАРЫЙ ЗНАКОМЫЙ

Естественно, не все противники приняли мое предложение с радостью, но прием, которым я уложил Гунарта Сильного в замке Урманда, действовал безотказно, когда мне не хотелось никого убивать. Вскоре, правда, не без помощи моей доблестной дружины, я получил в свое полное распоряжение около двух десятков крепко связанных и медленно приходящих в себя людей.

Осталось только привести Алавара и побеседовать с ним по душам в их присутствии, но не тут-то. В обеденном зале трактира, где я его оставил, Алавара не. Служанка, пытавшаяся создать некоторую иллюзию порядка, таинственным шепотом сообщила, что Алавар успел прийти в себя и улизнуть через черный ход.

На узкой улочке за трактиром не было ни души, но Алавар мог прятаться в любом из аккуратных белых домиков с соломенными крышами, которые выстроились с двух сторон вдоль улицы от самого трактира до конюшни.

Заборов и симпатичных садиков здесь не было, зато была довольно неприглядная сточная канава и никого похожего на Алавара, разве что с комфортом расположившаяся в ней жирная свинья. Я осторожно перебегал от одного домика к другому, заглядывая в окна и пытаясь уловить хоть какое-нибудь движение внутри или хотя бы враждебный взгляд, как вдруг впереди промелькнула темная тень, и конюшню, где все еще были заперты несчастные эльмарионцы, охватило пламя, в один миг взметнувшееся до небес.

Алавар все-таки выполнил свою угрозу.